Неточные совпадения
Потребность любви вспыхнула
в нем живо, когда он
перешел за восемнадцать
лет.
Это был человек
лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности
в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала
в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась
в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность
переходила в позы всего тела, даже
в складки шлафрока.
— А где немцы сору возьмут, — вдруг возразил Захар. — Вы поглядите-ка, как они живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца
переходит на сына, а с сына опять на отца. На жене и дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают под себя ноги, как гусыни… Где им сору взять? У них нет этого вот, как у нас, чтоб
в шкапах лежала по
годам куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму… У них и корка зря не валяется: наделают сухариков да с пивом и выпьют!
Она все колола его легкими сарказмами за праздно убитые
годы, изрекала суровый приговор, казнила его апатию глубже, действительнее, нежели Штольц; потом, по мере сближения с ним, от сарказмов над вялым и дряблым существованием Обломова она
перешла к деспотическому проявлению воли, отважно напомнила ему цель жизни и обязанностей и строго требовала движения, беспрестанно вызывала наружу его ум, то запутывая его
в тонкий, жизненный, знакомый ей вопрос, то сама шла к нему с вопросом о чем-нибудь неясном, не доступном ей.
Воспитанный
в недрах провинции, среди кротких и теплых нравов и обычаев родины,
переходя в течение двадцати
лет из объятий
в объятия родных, друзей и знакомых, он до того был проникнут семейным началом, что и будущая служба представлялась ему
в виде какого-то семейного занятия, вроде, например, ленивого записыванья
в тетрадку прихода и расхода, как делывал его отец.
В прошлом
году он оставил дипломатическую службу, не по неприятности (у него никогда ни с кем не бывало неприятностей), и
перешел на службу
в дворцовое ведомство
в Москву, для того чтобы дать наилучшее воспитание своим двум мальчикам.
— Странный, не правда ли? — воскликнула Лидия, снова оживляясь. Оказалось, что Диомидов — сирота, подкидыш; до девяти
лет он воспитывался старой девой, сестрой учителя истории, потом она умерла, учитель спился и тоже через два
года помер, а Диомидова взял
в ученики себе резчик по дереву, работавший иконостасы. Проработав у него пять
лет, Диомидов
перешел к его брату, бутафору, холостяку и пьянице, с ним и живет.
— Иван Пращев, офицер, участник усмирения поляков
в 1831
году, имел денщика Ивана Середу. Оный Середа, будучи смертельно ранен, попросил Пращева
переслать его, Середы, домашним три червонца. Офицер сказал, что пошлет и даже прибавит за верную службу, но предложил Середе: «Приди с того света
в день, когда я должен буду умереть». — «Слушаю, ваше благородие», — сказал солдат и помер.
7-го октября был ровно
год, как мы вышли из Кронштадта. Этот день прошел скромно. Я живо вспомнил, как,
год назад, я
в первый раз вступил на море и зажил новою жизнью, как из покойной комнаты и постели
перешел в койку и на колеблющуюся под ногами палубу, как неблагосклонно встретило нас море, засвистал ветер, заходили волны; вспомнил снег и дождь, зубную боль — и прощанье с друзьями…
Было уже ему без малого пятнадцать
лет, когда
перешел он во второй класс, где вместо сокращенного катехизиса и четырех правил арифметики принялся он за пространный, за книгу о должностях человека и за дроби. Но, увидевши, что чем дальше
в лес, тем больше дров, и получивши известие, что батюшка приказал долго жить, пробыл еще два
года и, с согласия матушки, вступил потом
в П*** пехотный полк.
В точности не знаю, но как-то так случилось, что с семьей Ефима Петровича он расстался чуть ли не тринадцати
лет,
перейдя в одну из московских гимназий и на пансион к какому-то опытному и знаменитому тогда педагогу, другу с детства Ефима Петровича.
Он так обворожил старух, являясь то робким, покорным мудрой старости, то живым, веселым собеседником, что они скоро
перешли на ты и стали звать его mon neveu, [племянником (фр.).] а он стал звать Софью Николаевну кузиной и приобрел степень короткости и некоторые права
в доме, каких постороннему не приобрести во сто
лет.
Мать его и бабушка уже ускакали
в это время за сто верст вперед. Они слегка и прежде всего порешили вопрос о приданом, потом
перешли к участи детей, где и как им жить; служить ли молодому человеку и зимой жить
в городе, а
летом в деревне — так настаивала Татьяна Марковна и ни за что не соглашалась на предложение Марьи Егоровны — отпустить детей
в Москву,
в Петербург и даже за границу.
Во флигеле дома, где был театр Бренко, помещалась редакция журнала «Будильник». Прогорел театр Бренко, прогорел Малкиель, дома его
перешли к кредиторам. «Будильник» продолжал там существовать, и помещение редакции с портретами главных сотрудников,
в числе которых был еще совсем юный Антон Чехов, изображено Константином Чичаговым и напечатано
в красках во всю страницу журнала
в 1886
году.
После 1812
года дворец Хераскова
перешел во владение графа Разумовского, который и пристроил два боковых крыла, сделавших еще более грандиозным это красивое здание на Тверской. Самый же дворец с его роскошными залами, где среди мраморных колонн собирался цвет просвещеннейших людей тогдашней России, остался
в полной неприкосновенности, и
в 1831
году в нем поселился Английский клуб.
В 1839
году умер Свиньин, и его обширная усадьба и барские палаты
перешли к купцам Расторгуевым, владевшим ими вплоть до Октябрьской революции.
Рядом с Екатерининской больницей стоял прекрасный старинный особняк. До самой Октябрьской революции он принадлежал князю Волконскому, к которому
перешел еще
в пятидесятых
годах от князя Мещерского.
Так до 1917
года и служил этот дом,
переходя из рук
в руки, от кондитера к кондитеру: от Завьялова к Бурдину, Феоктистову и другим.
А что к Фирсанову попало — пиши пропало! Фирсанов давал деньги под большие, хорошие дома — и так подведет, что уж дом обязательно очутится за ним. Много барских особняков и доходных домов сделалось его добычей.
В то время, когда А. П. Чехова держал за пуговицу Сергиенко, «Сандуны» были еще только
в залоге у Фирсанова, а через
год перешли к нему…
То же самое произошло и с домом Троекурова. Род Троекуровых вымер
в первой половине XVIII века, и дом
перешел к дворянам Соковниным, потом к Салтыковым, затем к Юрьевым, и, наконец,
в 1817
году был куплен «Московским мещанским обществом», которое поступило с ним чисто по-мещански: сдало его под гостиницу «Лондон», которая вскоре превратилась
в грязнейший извозчичий трактир, до самой революции служивший притоном шулеров, налетчиков, барышников и всякого уголовного люда.
После смерти Е. И. Козицкой дом
перешел к ее дочери, княгине А. Г. Белосельской-Белозерской.
В этом-то самом доме находился исторический московский салон дочери Белосельского-Белозерского — Зинаиды Волконской. Здесь
в двадцатых
годах прошлого столетия собирались тогдашние представители искусства и литературы. Пушкин во время своих приездов
в Москву бывал у Зинаиды Волконской, которой посвятил известное стихотворение...
Ввиду той выдающейся роли, которую играл Дерсу
в моих путешествиях, я опишу сначала маршрут 1902
года по рекам Цимухе и Лефу, когда произошла моя первая с ним встреча, а затем уже
перейду к экспедиции 1906
года.
В 2 часа мы дошли до Мяолина — то была одна из самых старых фанз
в Иманском районе.
В ней проживали 16 китайцев и 1 гольдячка. Хозяин ее поселился здесь 50
лет тому назад, еще юношей, а теперь он насчитывал себе уже 70
лет. Вопреки ожиданиям он встретил нас хотя и не очень любезно, но все же распорядился накормить и позволил ночевать у себя
в фанзе. Вечером он напился пьян. Начал о чем-то меня просить, но затем
перешел к более резкому тону и стал шуметь.
Я велел подбросить дров
в костер и согреть чай, а сам принялся его расспрашивать, где он был и что делал за эти 3
года. Дерсу мне рассказал, что, расставшись со мной около озера Ханка, он пробрался на реку Ното, где ловил соболей всю зиму, весной
перешел в верховья Улахе, где охотился за пантами, а
летом отправился на Фудзин, к горам Сяень-Лаза. Пришедшие сюда из поста Ольги китайцы сообщили ему, что наш отряд направляется к северу по побережью моря. Тогда он пошел на Тадушу.
До этого дошли только
в половине третьего
года, а прежде того
перешли через несколько разных ступеней, начиная с раздела прибыли пропорционально заработной плате.
Мы обыкновенно думаем о завтрашнем дне, о будущем
годе,
в то время как надобно обеими руками уцепиться за чашу, налитую через край, которую протягивает сама жизнь, не прошенная, с обычной щедростью своей, — и пить и пить, пока чаша не
перешла в другие руки.
Мой отец по воспитанию, по гвардейской службе, по жизни и связям принадлежал к этому же кругу; но ему ни его нрав, ни его здоровье не позволяли вести до семидесяти
лет ветреную жизнь, и он
перешел в противуположную крайность. Он хотел себе устроить жизнь одинокую,
в ней его ждала смертельная скука, тем более что он только для себя хотел ее устроить. Твердая воля превращалась
в упрямые капризы, незанятые силы портили нрав, делая его тяжелым.
Переходя рядом схоластических приемов, содержание науки обрастает всей этой школьной дрянью — а доктринеры до того привыкают к уродливому языку, что другого не употребляют, им он кажется понятен, —
в стары
годы им этот язык был даже дорог, как трудовая копейка, как отличие от языка вульгарного.
Так
перешли мы
в новый
год; что бы ни ждало нас
в нем, я склоняю голову и говорю за нас обоих: да будет твоя воля!
Нигилизм, захвативший
в 60
годы часть интеллигенции, теперь
перешел на народный слой,
в который начало проникать элементарное просвещенство, культ естественных наук и техники, примат экономики над духовной культурой.
Лишь
в конце 70-х
годов, когда образовалась партия Народной Воли, социалистическое движение становится политическим и
переходит к террористической борьбе.
Так,
в 1880 г.
в Корсаковском приходе «жаба» началась
в октябре и кончилась
в апреле следующего
года, похитив всего 10 детей; эпидемия дифтерита
в 1888 г. началась
в Рыковском приходе осенью и продолжалась всю зиму, затем
перешла в Александровский и Дуйский приходы и погасла здесь
в ноябре 1889 г., то есть держалась целый
год; умерло 20 детей.
Самый даровитый сподвижник Невельского, Н. К. Бошняк, открывший Императорскую гавань, когда ему было еще только 20
лет, «мечтатель и дитя», — так называет его один из сослуживцев, — рассказывает
в своих записках: «На транспорте „Байкал“ мы все вместе
перешли в Аян и там пересели на слабый барк „Шелехов“.
На одном из листов, который был
в книге заглавным, едва разборчивым почерком было написано: «Мы, Иван, Данила, Петр, Сергей и Василий, высажены
в анивском селении Томари-Анива Хвостовым 17 августа 1805
года,
перешли на реку Тыми
в 1810
году,
в то время, когда пришли
в Томари японцы».
И таким образом пятнадцать
лет провел я
в странстве и все
переходил из одного согласа
в другой.
— Я, папенька,
в старший нынче
перешел;
в будущем
году в университет поступлю.
Двенадцатый
год — это народная эпопея, память о которой
перейдет в века и не умрет, покуда будет жить русский народ.
В разных перипетиях прошло целых четыре
года. Дело
переходило из инстанции
в инстанцию и служило яблоком раздора между судебной и административной властями.
Все изумились, слушая Августу. Сказание из рук
в руки
переходило, все читали и все удивлялись, что не так
в нем сказано, как молва говорила и как все матери сколько
лет всем рассказывали.
По мере того как женские общежития умножались и
год от
году пополнялись, ряды скитников редели, обители их пустели и, если не
переходили в руки женщин, разрушались сами собою, безо всякого вмешательства гражданской или духовной власти.
Позднее я бывал у него, когда он жил еще семейно с молодой женщиной, от которой имел детей. У него были журфиксы, куда собиралось много молодого народа, и хозяин за ужином поддерживал оживленную беседу. Он еще не приобрел тогда того слишком серьезного вида, каким отличался
в последние
годы своей жизни, что не мешало ему, как известно, любить жизнь и увлекатьея женщинами. К тому, что произошло для меня нежданно-негаданно
в наших отношениях, я
перейду дальше.
От Краевского только что
перешли к
В.Ф.Коршу"Петербургские ведомости". С Коршем я познакомился у Писемского на чтении одной части"Взбаламученного моря", но
в редакцию не был вхож. Мое сотрудничество
в"Петербургских ведомостях"началось уже
в Париже,
в сезоне 1867–1868
года.
Привлекательной стороной Вены была и ее дешевизна, особенно при тогдашнем, очень хорошем русском денежном курсе. Очень легко было устроиться и недорого и удобно. Моим чичероне стал корреспондент"Голоса", впоследствии сделавшийся одним из главных сотрудников"Нового времени", тогда юный московский немчик. Он сильно перебивался и вскоре уехал
в Петербург, где из"Голоса"
перешел в"Петербургские ведомости", уже позднее, когда я вернулся
в Петербург
в январе 1871
года и продолжал писать у
В.Ф.Корша.
Наследство мое становилось мне скорее
в тягость. И тогда, то есть во всю вторую половину 1862
года, я еще не рассчитывал на доход с имения или от продажи земли с лесом для какого-нибудь литературного дела. Мысль о том, чтобы купить"Библиотеку", не приходила мне серьезно, хотя Писемский, задумавший уже
переходить в Москву
в"Русский вестник", приговаривал не раз...
Сорбонна была настолько еще
в тисках старых традиций, что
в ней не было даже особой кафедры старого французского языка. И эту кафедру, заведенную опять-таки
в College de France, занимал ученый,
в те
годы уже знаменитый специалист Paulin Paris, отец Гастона, к которому
перешла потом кафедра отца. У него впоследствии учились многие наши филологи и лингвисты. Именами вообще College de France щеголял сравнительно с древней Сорбонной.
Его ближайший сверстник и соперник по месту, занимаемому
в труппе и
в симпатиях публики,
В.
В.Самойлов, как раз ко времени смерти Мартынова и к 60-м
годам окончательно
перешел на серьезный репертуар и стал"посягать"даже на создание таких лиц, как Шейлок и король Лир. А еще за четыре
года до того я, проезжая Петербургом (из Дерпта), видел его
в водевиле"Анютины глазки и барская спесь", где он играл роль русского"пейзана"
в тогдашнем вкусе и пел куплеты.
В Ницце
годами водил я знакомство с А.Л.Эльсницем, уроженцем Москвы, тамошним студентом, который из-за какой-то истории во время волнений скрылся за границу, стал учиться медицине
в Швейцарии и Франции, приобрел степень доктора и, уже женатый на русской и отцом семейства, устроился прочно
в Ницце, где к нему
перешла и практика доктора Якоби.
Русские
в Дерпте, вне студенческой сферы, держались, как всегда и везде — скорее разрозненно. И только
в последние два
года моего житья несколько семейств из светско-дворянского общества делали у себя приемы и сближались с немецкими"каксами". Об этом я поговорю особо, когда
перейду к итогам тех знакомств и впечатлений, через какие я прошел, как молодой человек, вне университета.
Поехал я из Нижнего
в тарантасе — из дедушкина добра. На второе
лето взял я старого толстого повара Михаилу. И тогда же вызвался пожить со мною
в деревне мой товарищ З-ч, тот, с которым мы
перешли из Казани
в Дерпт. Он тогда уже практиковал как врач
в Нижнем, но неудачно; вообще хандрил и не умел себе добыть более прочное положение. Сопровождал меня, разумеется, мой верный famulus Михаил Мемнонов, проделавший со мною все
годы моей университетской выучки.
Режим Наполеона III, одобрительно относясь к оперетке, не понимал, что она являлась"знамением времени". Этот сценический"persiflage"
перешел и
в прессу и через два
года породил уже такой ряд жестоких памфлетов, как"Фонарь"Рошфора и целый ряд других попыток
в таком же роде.